Фонетическая синестезия

Некоторые люди видят цифры или буквы в определенных цветах или испытывают определенные эмоции, когда касаются каких-то предметов. То есть для человека семерка всегда красная, а буква Б — синяя, он радуется от шелковой блузы и злится от шерстяных носков. Это явление называется синестезией. Синестетами, например, были Набоков, Кандинский, Поллок и Лист.


Кандинский, композиция X

У Набокова в автобиографическом романе «Память, говори» читаем:

Долгое a английского алфавита (речь пойдет только о нем, если не оговорю иного) имеет у меня оттенок выдержанной древесины, меж тем как французское а отдает лаковым черным деревом. В эту черную группу входят крепкое g (вулканизированная резина) и r (запачканный складчатый лоскут). Овсяное n, вермишельное l и оправленное в слоновую кость ручное зеркальце о отвечают за белесоватость. Французское on, которое вижу как напряженную поверхность спиртного в наполненной до краев маленькой стопочке, кажется мне загадочным. Переходя к синей группе, находим стальную x, грозовую тучу z и черничную k. Поскольку между звуком и формой существует тонкая связь, я вижу q более бурой, чем k, между тем как s представляется не поголубевшим с, но удивительной смесью лазури и жемчуга. Соседствующие оттенки не смешиваются, а дифтонги своих, особых цветов не имеют, если только в каком-то другом языке их не представляет отдельная буква (так, пушисто серая, трехстебельковая русская буква, заменяющая английское sh, столь же древняя, как шелест нильского тростника, воздействует на ее английское представление).

Спешу закончить список, пока меня не перебили. В зеленой группе имеются ольховое f, незрелое яблоко р и фисташковое t. Зелень более тусклая в сочетании с фиалковым — вот лучшее, что могу придумать для w. Желтая включает разнообразные е да i, сливочное d, ярко-золотистое y и u, чье алфавитное значение я могу выразить лишь словами «медь с оливковым отливом». В группе бурой содержится густой каучуковый тон мягкого g, чуть более бледное j и h — коричнево-желтый шнурок от ботинка. Наконец, среди красных, b имеет оттенок, который живописцы зовут жженой охрой, m – как складка розоватой фланели, и я все-таки нашел ныне совершенное соответствие v — «розовый кварц» в «Словаре красок» Мерца и Поля.



Кандинский, композиция IX

Франц Лист, будучи капельмейстером в Веймаре, удивлял оркестр своими требованиями: Господа, немного синее, пожалуйста! Данная нота требует этого! или Прошу вас темно-лиловый, я вас уверяю! Не так розово!

Эти люди не сумасшедшие, просто их мозг по-особому устроен. Ученые выяснили, что у синестетов активны нейронные связи, которые у обычных людей бездействуют, например между зрительным и слуховым центрами, осязательным и эмоциональным. Для синестетов далекие друг от друга в обычном представлении вещи имеют много общего. Похожий эффект наблюдается у творческих людей: поэтов, художников, музыкантов — они видят и создают емкие красивые образы, умеют находить неожиданные взаимосвязи. Поэтому изучение синестезии натолкнуло ученых на путь к разгадке тайны метафоры. Этот привычный художественный прием очень сложен с точки зрения физиологии: часто аналогии и связи находятся там, где их быть не должно — но читатели, зрители и слушатели соглашаются, и понимают, и чувствуют мысль создателя произведения.

На самом деле все мы в какой-то степени синестеты. Вот простой тест: какая из этих фигур называется кики, а какая — буба?


Ответы совпадают в 95 % случаев

Эта задачка рождает мысль о том, что мы так или иначе связываем визуальные, звуковые и тактильные ощущения — несознательно. Филолог А. П. Журавлев пошел дальше и решил выяснить, какой дополнительный смысл мы улавливаем в звуках русского языка (и буквах русского алфавита).

Для этого придумал эксперимент, в ходе которого ученый произносит звуки и показывает соответствующие им буквы, а участники эксперимента оценивают эти звукобуквы по разнообразным параметрам: хороший — плохой, нежный — грубый, женственный — мужественный, веселый — грустный, безопасный — страшный, величественный — низменный, яркий — тусклый и так далее, всего их 25.

На первый взгляд это все — дикий бред. Тем не менее ответы более 100 тысяч участников во многом совпадали: они, например, считали О более светлым, чем Ш.

Журавлев пошел дальше и начал высчитывать значения для целых слов по этим параметрам и получил, в частности, такие результаты:

Аккорд — красивый, яркий, громкий.
Барабан — большой, грубый, активный, сильный, громкий.
Милашка — нежный, женственный.
Фырчание — плохой, шероховатый, устрашающий, злой.
Дуб — большой, сильный, красивый, могучий.
Яблоко — хороший, красивый, гладкий, округлый.


Выглядит впечатляюще.

Даже если не закапываться в опыты с числами, а просто понаблюдать за тем, как мы подбираем слова, выясняется любопытное. Мы невольно чувствуем что-то неприятное в слове женщина и часто называем незнакомых особ девушками, независимо от возраста и социального статуса. Или вот юноша — будто женоподобный дохляк, вместо этого мы говорим молодой человек (тоже сомнительное обращение, но другого у нас сейчас и нет).


Кандинский, композиция VIII


Своими экспериментами Журавлев стремился доказать существование фонетической мотивированности.

Мотивированность — это очевидное для носителя языка происхождение слова. Бывает мотивированность словообразовательная: например, при взгляде на слово подоконник мы сразу понимаем, что это некое приспособление, расположенное под окном. Или слово учитель — тот, что учит. Бывает мотивированность семантическая, при которой слово получает новое, переносное значение, но связь с исходным словом все еще ясна: ручка двери, ишачить. Под фонетической мотивированностью понимается связь между звуковой формой слова и его смыслом.

Фонетической мотивированностью, безусловно, обладают звукоподражания: мяукать, гавкать, кукарекать. Но как-то слабо верится, что обычные слова типа дом или забор выглядят так, потому что содержат набор звуков, идеально подходящих под данный смысл.

Но есть примеры, подтверждающие эту гипотезу. Например, Джон Орр обратил внимание на то, что латинское слово parvus (малый) в романских языках (выросших из латинского) заменилось другими словами, включавшими звук [i]: румынское mic, итальянское piccolo, французское petit. То есть «узкий» звук будто поддерживает небольшой размер предмета. Мы тоже чаще произносим слово маленький, чем малый — первое действительно как-то «меньше» звучит. Или слово огромный действительно будто подтверждает впечатляющий размер предмета.

Темное и тяжелое по Журавлеву слово векша заменилось легким, быстрым и ярким словом белка. Большой сильный аэроплан превратился в быстрый самолет. Но вместе с тем эксперименты Журавлева показали, что герой — это что-то яркое, плохое и низменное, кривляка — что-то подвижное и хорошее, таракан — активное, большое и могучее.

То есть фонетическая мотивированность, если и существует, самостоятельным игроком не является и напрямую на появление и изменение слов не влияет.

Эта область научных изысканий называется фоносемантикой и дает любопытные результаты. К сожалению, стопроцентных подтверждений эти гипотезы не получили и пока так и остаются на периферии серьезной науки.

Где об этом написано
А. Журавлев. Звук и смысл
В. Левицкий. Фонетическая мотивированность слова // Вопросы языкознания. 1994. Вып. 1
В. Рамачандран. Мозг рассказывает. Что делает нас людьми

За идею заметки благодарю мою дорогую подругу М. — именно в ее телеграм-канале я наткнулась на книгу Журавлева.

Языковая картина мира. Чувства и эмоции

Интересно проследить разницу в мировосприятии, когда речь заходит о мыслях, чувствах и эмоциях.

Локализация эмоций



В русском языке разумным центром личности выступает голова: светлая голова, ветер в голове. Эмоциональный центр — сердце: сердце в пятки ушло, в сердцах, сердцем чую, сердиться. Иногда мы чуем нутром или кто-то сидит у нас в печенках. Но так не у всех.

В новогвинейском языке мелпа счастливый звучит как kitim kai (‘хороший живот’), печальныйkitim kit (‘плохой живот’). В удмуртском переживать будет кöт бöрдэ (‘живот плачет’), а прийтись по вкусукöтэ кельше (‘в живот нравиться’). В африканском языке догон kindè lògòmòприйти в ярость (‘дать почувствовать печень’), kindè èllèmòполучить удовольствие (‘подсластить печень’). У англичан читаем be guided by one’s heart not one’s head (‘решать не разумом, а сердцем’), his heart melted with joy (‘у него сердце замерло от радости’), а также to have guts (иметь мужество, буквально ‘иметь кишки’).

Сердце, живот и печень — базовые эмоциональные центры в языках мира. Связь чувств с анатомическими органами легко объяснить с точки зрения физиологии. Когда мы волнуемся, боимся или радуемся, активно работает вегетативная нервная система: сильнее бьется сердце, кровь приливает к лицу, учащается дыхание, руки потеют, ускоряются или наоборот, замедляются, процессы в кишечнике. Это реакции, которые мы не контролируем сознательно. Ярче всего мы ощущаем эффекты в области сердца и живота. (Ни в одном языке мозг центром эмоций не является.) У кого-то определенный внутренний орган вступает единственным центром эмоций, у кого-то (частично видим и у нас) наблюдается разделение обязанностей: например, сердце отвечает за положительные эмоции, а печень — за отрицательные. Но в целом все крутится вокруг сердца, печенки и желудка-кишок.

Эмоциональная лексика



Много интересного выясняется при анализе эмоциональной лексики языка: количества, состава, синтаксической роли.

В английском, например, активных эмоциональных глаголов очень мало, из наиболее употребительных — worry, grieve, pine (чаще в ироничном смысле). Англичане предпочитают be glad, be sad, be angry — пассивные эмоциональные состояния, в которых человек не отдается чувству безраздельно. То есть подумал о чем-то, стал грустным, подумал о другом — все нормально.

Мы же выкладываемся на всю широту души. В русском языке активных эмоциональных глаголов целая куча: радоваться, грустить, волноваться, скучать, злиться, нервничать, возмущаться, восхищаться и так далее. Вербальное выражение чувств для нас — одна из важнейших функций живой речи. Отдельно стоит отметить, что добрая половина русских эмоциональных глаголов — рефлексивные, заканчиваются на -ся. Все эти эмоции возникают как бы сами по себе, независимо от желания человека, но разворачиваются на полную катушку. Это же проявляется в безличных конструкциях мне грустно, завидно, скучно, весело. Будто какая-то сила свыше наваливает на нас грусть или радость, и мы начинаем неистово выражать это чувство.

Мы вообще как-то слабо контролируем свою жизнь и не отвечаем за свои действия. Англичанин говорит I have to do it, I can do that. Мы же чаще говорим мне надо это сделать, мне можно это делать (при наличии параллельных я должен это сделать, я могу это сделать). Нам спится, хочется, работается, верится. Об английском миллионере скажут he succeeded, о русском — у него получилось, как будто это не особо от него зависело.

Очень хорошо этот взгляд на мир как на большого родителя отражается в словах обидеться и обида. Для них нет полных аналогов в других языках: английские to offend, offense, французские offenser, offense, немецкие beleidigen, Beleidigung означают ‘оскорбить, оскорбление’. Обида — это совсем другое. Тут дело не в чести, а в общей справедливости, тут жалость к себе, смешанная с претензией к окружающим.

Но несмотря на некоторую инфантильность и склонность к фатализму, мы в целом неплохие ребята:
Русские по природе своей добросердечны, но чрезвычайно зависимы от устоявшихся социальных привязанностей; они лабильны, — нерациональны, сильны, но вместе с тем недисциплинированы и испытывают потребность подчиняться некоему авторитету.
Клайд Клакхон

Где об этом написано

А. Вежбицкая. Язык. Культура. Познание
А. Зализняк, И. Левонтина, А. Шмелев. Ключевые идеи русской языковой картины мира // Отечественные записки. 2002. Вып. 3
М. Руссо. Локализация эмоций в языках мира

Иллюстрации взяты из интернета.